Море показалось Геленджику огромным, как небо. Может, это было черное море, или синее, или красное, пес не знал. Собаки не различают цветов. Мир для них состоит из двух красок: из черной и белой. Если бы спросили у Геленджика, какого цвета ярко-красный помидор, он бы ответил, что черного. Конечно, для нас, людей, мир, состоящий только из двух красок, показался бы скучным, но собаки к этому привыкли.

В первую же неделю своего пребывания на сейнере пес понял, что главный на судне Табак, что он не любит, когда кто-нибудь во время работы бездельничает или мешается под ногами. Но Геленджик не мог себе отказать в удовольствии вытаскивать из воды вместе со всеми сети с рыбой. Он тоже весело хватался за веревку и старался тянуть. Если же его сердито прогоняли, он хватал кого-нибудь за штаны и тянул. Геленджик считал, что помогает ловить рыбу. Какую рыбу, ему было все равно: может, скумбрию, может, сельдь, может, осетра или кефаль. Все рыбы казались ему одинаковыми, ко всем рыбам он относился с одинаковым безразличием. Они были очень скользкие и противно вздрагивали, когда он их касался носом.

Борщ посмотрел на часы.

– Время обеда, значит? На шторм тебе, братец, наплевать? Тебе подавай жратву. Собака она и есть собака. – Он загремел кастрюлями. – Условный рефлекс называется. Подошло время, и подавай есть. После академика Павлова знаем мы о вас, о собаках, все. Не зря Павлов памятник вам, собакам, поставил. Не слыхал? Ну, что ты на меня смотришь, как будто что-нибудь понимаешь? Я вот с тобой говорю, как с человеком, а ты ничего не понимаешь. Только строишь глазки, делаешь вид, что понимаешь.

Борщ что-то сердито говорил, но ласковые руки его хорошо знали свое дело, они наливали в миску вкусный суп.