Зайцев обижается:

– Ну, почему сразу непедерастично? Почему?

– Непедерастично – и все!

– Далась Вам эта педерастичность! Вы как ребенок, Юлия Петровна!

– Держите!

Она оставляет ему свою сумку и кружится.

– Да, я влюблена! Как последняя тварь дрожащая… Как драная кошка на исходе своей жизни!

– Кто он?

– Не скажу, зачем Вам это?

Остановившись, спрашивает:

– Это бешенство климакса? Ну, скажите, как бывший психиатр.

– Психиатры не занимаются климаксом. Тем более, его бешенством.

Тополь снова кружит:

– А в 41 год бывает климакс?

– Бывает и раньше. Подождите Тополь, ну что Вы порхаете прямо как девочка!

Его душа опять наполняется пафосом:

– Посмотрите на наш Безбожный переулок. По этому тротуару ходил Бог – Окуджава… Вас здесь не было семь с половиной лет.

– А почему меня сюда занесло снова, я не знаю. Это мистика. Но я чувствую – не зря.

– За это время я снял несколько дерьмовеньких сериалов, и ни одного полного метра. Снимаю седьмой.

– Зачем?

– Такова доля продюсера, долго объяснять.Между прочим, я думал все эти годы о Вас… И эта случайная встреча…

– Бросьте, Зайчик… соловейчиком… бросьте…

Зайцев поет, его душу в самом деле теснят сентиментальные воспоминания, что тут сделаешь:

– …Я в синий троллейбус Сажусь на ходу, В последний, В случайный…

Тополь раздражена, она не верит ни единому слову Зайцева.

– Какой у Вас противный чувственный голос… Окуджава так не пел.

Так они поднимаются до трамвайной остановки.

– Окуджава был маленький, сухой, как листик… – вздыхает мечтательно Тополь, помахав вслед синим окнам полупустого трамвая.

– Иногда из этого трамвая он выпархивал как птичка… Нет, как мышка… И быстрей к подъезду…

– Сегодня я влюблена и в этот трамвай, и в этот тротуар, по которому летел Окуджава, и в дождь, который падал ему на плечи… Прошу все это не путать с Вашим пенисом, Зайчик.