Я уже не мог жить без Эцуко. Все, что не было связано с ней, казалось мне пустым и ненужным. В магазине я не находил себе места. Если бы хозяин вдруг решил проверить, как я несу свою службу ночного сторожа, он бы, несомненно, поразился моему усердию. Раньше, когда в магазине никого не оставалось, я, устроившись в самом удобном кресле, читал или дремал, теперь же я и минуты не мог усидеть на месте. Слонялся по магазину, протирал пирамиду с ружьями, бренчал ключами от дверей и ставней, проверял показания термометра у кладовой, где хранились боеприпасы… Но все равно, если бы даже в магазин ворвались грабители, я бы этого не заметил. Я был поглощен одним – ожиданием звонка от Эцуко.

Сидя в кресле, я весь дрожал от нетерпения, не отрывая глаз от телефонного аппарата, стоявшего на столе. Даже сидя в уборной, я напряженно прислушивался, не звонит ли телефон. Ничто не волновало меня так сильно, как разговор по. телефону с Эцуко. Болтая с ней по часу, иногда по два, а то и дольше, я испытывал неудовлетворенность, точно мне давали нюхать угощение и этим ограничивались. Все мои слова растворялись во мраке, а ее – долетали до меня бесплотными скелетами. Мы словно занимались перетягиванием каната – держали в руках одно и то же, но что – я не знал. Не понимала и она, о чем говорил я. Разговор она заканчивала обычно, подражая вою какого-то зверя:

– Ау-у, ау-у, ау-у.

И тогда мне хотелось, точно это был ломоть хлеба, съесть трубку, в которой еще не растаял голос Эцуко.

Мы неуверенно кружились вокруг главного. То, что тогда мы поцеловались именно так, было явной ошибкой. Можно, наверно, целоваться и так, как это сделали мы, но только если обычный способ уже надоел. Да и то в самом крайнем случае.

…С тех пор меня неотступно преследовали воспоминания о мягких с каштановым отливом волосах Эцуко, ее податливой белоснежной коже, на губах сохранялся вкус того сдобного, сладкого торта. Ощущение это оставляло меня только в минуты, когда я касался ее тела. Присущая Эцуко ребячливость была ее "искусством". Во всяком случае, для меня она служила неодолимым препятствием. Представления, которые устраивала Эцуко, превратились в огромные, нелепые ширмы, отгораживавшие ее от меня, – может быть, этим я и был ошеломлен? Но возможно, во всех ее действиях было нечто вынуждавшее ее беспрерывно прибегать к своему "искусству"?