— Я говорю не о вас, — сказал Ла Марн. — Я говорю вообще.

— Ирлеманн, Бекар, Флюри Эрар, де Тюизи, — пошел в наступление Ренье.

— Бельмонте, Манолете, Луис Домииген, — прокричал Ла Марн.

— Они будут участвовать в корриде на аренах Симьеза, — сказала девица.

— Жаль, что она проститутка, — буркнул Ла Марн.

— Да вы что! — завопила девица. — Выбирайте выражения.

— Извините меня, мадемуазель, — испугался Ла Марн. — Я говорил о человеческой расе. Я не имел в виду вас, поверьте мне.

— Тогда ладно, — сказала девица.

— Все же мне не по себе оттого, что вы направляетесь в Корею, — сказал Педро.

— Морис Гуэдж, Букийяр, Морле, Лоран, — сказал Ренье.

— Да ладно уж, — проговорил Ла Марн. — Почему не Сид Кампеадор?

— Почему бы и нет?

— Они как раз устроят корриду на аренах Симьеза, — сказала девица.

— Что ж, отлично, — сказал Ла Марн. — Закажете что-нибудь еще?

— То же самое, — сказал Ренье, — всегда одно и то же.

— Педро, — сказал Ла Марн. — Еще один Пармский Бурбон и один Орленско-Брагантский. Раз уж мы такие благородные.

Педро наполнил бокалы.

— Шествие! — закричал кто-то. Все встали.

Через застекленный дверной проем отеля «Негреско» Вилли Боше смотрел, как справляют полдень солнце и море — в полном равновесии, со спокойной уверенностью танцевальной пары, гастролирующей на провинциальной сцене. Отлично исполнено, подумал он, разглядывая позу с видом знатока. Он терпеть не мог полдень — этот бездарный час, когда все предметы и лица теряют свою глубину, когда все рядится в ризу подлинности и очевидности; своего рода солнечная пошлость, псевдоуспокаивающая атмосфера ничтожности и банальности. Тягостный для всех момент, когда реальность творит над вами настоящее насилие. Вы оказываетесь носом к носу со всем, что обычно отказываетесь видеть, и любые искусные ухищрения бесполезны: вы вынуждены общаться.