Однако сплетни возникали не на пустом месте, и больше всего Маньяра удручало, что некоторое события действительно можно было толковать по-разному. Да, многие в Буэнос-Айресе умирают от сердечного приступа или, захлебнувшись, идут ко дну. Полным-полно кроликов, которые на глазах начинают хиреть, а потом подыхают – кто в доме, кто в патио. Да и собак, которые любят или, наоборот, терпеть не могут ласку, тоже немало. Скупые строчки, оставленные Эктором матери, рыдания, раздававшиеся – их вроде бы слышала сплетница из конвентижо – на пороге дома Маньяра в ночь смерти Роло (но еще до того, как он упал с крыльца), лицо Делии в первые траурные дни… Люди так любят копаться в подобных историях, что в конце концов по крохам воссоздается целостная картина событий, этакий причудливый ковер, на который с ужасом и отвращением взирал Марио, когда в его комнатенку вползала бессонница.

«Не сердись, что я умираю, ты не сможешь меня понять, но не сердись, мама»… Клочок бумаги, вырванный из газеты «Критика» и придавленный камнем рядом с пиджаком, оставленным в качестве опознавательного знака для первого же моряка, который выйдет спозаранку на берег. А ведь Роло был так счастлив до той ночи! Правда, в последние недели он стал немного странным, вернее, не странным, а рассеянным: сидел, уставившись в пустоту, словно пытался там что-то разглядеть или, скажем, расшифровать таинственную надпись, начертанную в воздухе. Все ребята из кафе «Рубин» были компанейскими. А вот Роло – нет, и сердце у него вдруг не выдержало. Роло сторонился людей, вел себя сдержанно, имел деньги, разъезжал на «шевроле» и в последнее время толком ни с кем не общался. То, о чем говорят под дверью, разносится на всю округу, и сплетница из конвентижо упорно твердила, что плач Роло напоминал задушенный крик – так бывает, когда рот зажимают руками, и крик получается как бы раздробленным. И почти тут же голова Роло с размаху ударилась о ступеньку, Делия с воплем кинулась к нему, и в доме началась совершенно уже бесполезная кутерьма.