Тётка развернулась, завизжала на весь лес, и как даст Медвежке корзиной по лбу!

От этого визга Мишатка улепётывал ещё быстрее, чем от охотничьих выстрелов. Чуть отдышался, — мама с Медвежкой подошли. Медвежка ещё хнычет от страха и маминой взбучки, а мама сходу спрашивает:

— Топтыжка где?

А где Топтыжка? Мишатке это не известно. Не уследил.

— Наверное, его охотники застрелили, — сказал Мишатка и тут же пожалел о своих словах, потому что лапа у мамы тяжёлая, и стесняться она не стала — такую пощёчину отвесила, что в ушах зазвенело.

— Иди, ищи. И без брата возвращаться не вздумай!

Пошёл Мишатка обратно в малинник. Ох, и страшно было! За каждым кустом чудилась визжачая тётка с корзиной на замахе. Однако обошлось, добрёл благополучно. А там — Топтыжка, жив-здоров, долизывает ягоды, что просыпались из брошенной корзинки. Ещё и хвастается: «Вот, как надо малину собирать!»

Ну, Мишатка ему всё объяснил, по-маминому, так что бежал Топтыга впереди собственного рёва, не останавливаясь. Маму увидал и сразу жаловаться: «Чего Мишак дерётся!..» Но на этот раз мама ябеду слушать не стала, ещё и от себя добавила, чтобы жизнь мёдом не казалась.

Кстати, о мёде… В лесу пчёл найти трудно, не каждый год удаётся. А на пасеке — вот они, ульи, — в ряд выстроились. И в каждом мёд и соты с пчелиными личинками — детвой, которая ещё вкуснее мёда. И заборчик хилый, в две жердинки, такие называются осекАми. Казалось бы, подходи ночью, когда пчёлы не такие кусачие, и грабь, сколько душе угодно. А на деле получается не так. Мама три ночи вокруг пасеки кружила, а мёда так никто и не попробовал.