– Рита, я тебя не понимаю, – удивилась моя жена. – Разве мы не имеем права подарить на два рубля игрушек?

– Вы имеете, – вдруг крикнула она с болью, – да я не имею права баловать свою дочь. Чтобы не наступило потом горькое разочарование.

– Какое разочарование? О чем ты говоришь? – взмахнул я руками.

– О том, что у нее нет отца и ее потом некому будет баловать. Пусть привыкает к суровой жизни.

– Рита, ты моя сестра, я твой брат. Никакой суровой жизни для своей племянницы я не допущу. Ты пойми… Сегодня не обычный день, а юбилей.

– Вот как? – без улыбки, с каким-то мрачным ожесточением спросила она. – Никаких юбилеев. Сейчас даже в учреждениях отменены юбилеи.

– Рита, по-моему, ты поступаешь неправильно, – переменила тактику моя жена. – То, что куплено, должно быть вручено.

– Я сказала – так и будет.

На лбу у нее собрались морщинки, и она стояла перед нами незнакомая, чужая.

– Много игрушек не так уж плохо. Кашу маслом не испортишь, – вмешалась осторожно бабушка Валя.

– Ты так думаешь? – повернула к ней свое нахмуренное лицо Рита. – А я думаю иначе. Я никому не позволю портить мне воспитание дочери.

– Мне кажется, ты не права, я согласна с Ольгой.

– Я сказала…

– Ну, тогда я тоже скажу, – рассердилась Ольга. – Мне тут больше нечего делать.

– Подожди, куда ты? – Я побежал за своей женой к двери, потом вниз по лестнице. – Ольга, ну подожди.

– Ноги моей здесь не будет. Твоя сестра слишком много себе позволяет. Пусть сначала как следует прочтет Песталоцци, Ушинского, Гогебашвили, а потом воспитывает.

– Песталоцци тут ни при чем, – уныло возразил я. – Это же ее дочь, и она как захочет, так и будет ее воспитывать.

– Нет уж, извините! Может, она захочет, как компрачикосы, воспитывать ее в кувшине с узким горлом, а мы ей позволим? Ты заметил, как она наморщила свой маленький лобик?