Ваня собирался нанести на холст небольшой эскиз, но в этот момент его внимание отвлек маленький мальчик. Пацану было от силы лет десять. Он бежал вниз, по дороге к шумевшему морю.

Иван что – то крикнул вдогонку пацану, малыш махнул рукой, и помчался вниз. Айвазовский привстал, и неожиданно для себя, подобрав с земли острый камешек, кинул его мальчику и попал ему в глаз. Пацан схватившись за глаз, плюхнулся в грязь и стал так орать и кричать, что душу коряжило.

– Аа-ай!!! Маа-маа! Ай-ай-ай! У-у-у-у! О-о-о-о!

Он кружился в грязи и кричал, долго кричал. Его было жаль, но

Айвазовский зачем то усмехнулся, повернулся уйти Кругом была страшная грязь, шел сильный ливень.

Воистину о глубине лужи узнаешь, когда попадаешь в нее. Иван подняв глаза, онемел от ужаса.

Перед ним стоял Иуда. Иуда только рукой указал в сторону холста, держа в руке его кисть.

Иван Айвазовский со страха упал в обморок, на минуту потерял сознание, и, очнувшись, ничего странного больше не увидел. Образ

Иуды исчез.

Но рука Ивана потянулась за кистью, жест Иуды вошел в его сердце как стрела в амурно – лировой охоте.

Ваня мокнул кисть в гуашь, стал писать на холсте.

Писал долго, работал с такой силой, что капли пота струями текли с его лба. Пальцы сами без натуги писали пейзаж на холсте, писали быстро, будто за ним гнались гончие.

Он искал потерянный край, лавой атак чертил остро заточенным карандашом, потом брал в руки кисть, и элегантно наводил цветовые гаммы, выправляя тонкие слои краски.

И вновь стал мочить кисть, вдавливал ее в холст, скорость движения кисти то ускорялась, то становилась настолько медленной, что казалась неподвижной.

Он старался минимально, но выразительно обозначать все контуры, старательно проводил линии и штрихи, иногда дул на пятно жидкой краски, оживляя контраст.

Частички краски перемещались под действием ветра то вверх, то вниз, то влево, то вправо.