Нас мотало над тундрой, бутылки дребезжали, краснолицый друг
Вани время от времени поворачивался от штурвала и говорил довольно спокойно: “Ваня, в Ключевом нас ждут – с ходу собьют!”
– “Давай в Оленье!” – хохотал Ваня.
Ничего себе веселье! Потом, отыгравшись за все страхи, я этот тулуп-вездеход описал минимум в трех литературных произведениях.
Прорвались! После, когда опытный Ваня изобразил наш тогдашний маршрут на карте, было впечатление, что просто капризный мальчик зачиркал карту Севера цветным карандашом.
Может, из-за этого тулупа-вездехода Ваня и пользовался в нашей округе таким влиянием? Мчаться с ним в город, отлетая на лихих поворотах то к одному борту, то к другому, было приятно.
Гаишники отдавали честь. Впрочем, самого тулупа давно не видел никто.
БАТЯ
И тут я увидал, что с песчаной горы, с верхнего конца переулка, спускается, озабоченно морщась, мой отец. Впрочем, то, что он морщится, вовсе не означает, что он озабочен чем-то реальным, – вероятней всего, его досада расположена где-то очень высоко!
Если принудить его вдруг озаботиться чем-то конкретным – квартира, счета, хлопоты, – вот тут он сморщится по-настоящему:
“Да ни ч-черта я в этом не понимаю! Ведь ты вроде взялся? Так доводи до конца!” Ну да. Я взялся. А что мне оставалось делать?
Не ему же поручать? Роль рассеянного, не от мира сего профессора поистине замечательна. Вон какое сияние от могучего лысого черепа над густыми бровями! Я бы тоже хотел парить, видя только глобальные вещи! Чем глобальные приятны – что абсолютно не зависят от тебя: озабоченность носит чисто теоретический характер. Но мне, увы, не достичь глобалки: в дерьме увяз!
– Ну, что новенького? – Я вышел к нему.
– А?! – Он заполошно откинул голову, выкатил глаза. С больших, видимо, высот я сбросил его на землю. – А… это ты, – почему-то недовольно проговорил он.