Или… это я сам? Но – как? Что за странная субстанция выделилась из моего тела? Тут я не мог найти никаких аналогий, кроме самых возвышенных. Только лишь Одному, самому знаменитому, удалось так отпечататься безо всяких красок. Но человек ли Он был? Знаменитая простыня, названная Туринской плащаницей, с отпечатком Его тела – и вот это скромное изделие местных ткачей, тоже с отпечатками… К чему бы это?

Подумав в этом направлении, но так ничего и не решив, я растянул простыню по веревке на прищепках – пусть повисит. Просохнет, глядишь- и все исчезнет: пятна явно влажные на ощупь. Просохнет!

А цвет какой-то жутко подозрительный, мучительно знакомый… цвет фиолетовых чернил! Неужто я за годы своих писаний так пропитался чернилами, что теперь их выделяю? Истраченные мною чернила слились с душой, и душа моя, вылетая на ночь, оставила отпечаток?

– Точно! – вспомнил я. – Во сне летала она, оставив тело, над каким-то оврагом, и как сладко было летать и не падать!

И отразилась она на простыне как бы в полете – летит, наклоненная по диагонали.

Ветер надул простыню, как парус… точно – летит!

Рядом раздалось знакомое покашливание. В городе, сидя дома за столом, я слышу его за квартал, сквозь стук своей машинки и вой машин.

– А… это ты. – Я вздрогнул, уходя от дивных фантазий к реальности.- Ну… как там?

Жена ездила навещать дочку… Точно, вспомнил! Я покосился на нее- не заметит ли отпечаток на простыне? Спокойно прошла мимо!

Хотя как ответственная за белье могла заметить непорядок. Тоже – хозяйка!

С надутыми полиэтиленовыми пакетами в обеих тонких ручонках, шаркая маленькими ножками, довольно посапывая – я уже в тонкостях изучил ее звуки! – она подошла к двери.

– А ты знаешь – мне понравилось! – проговорила она.

– Что же, интересно, там может понравиться?! – ревниво, а поэтому сварливо проговорил я.