Но чаще мы играем в одиночестве, без публики. Нам нужно упорно заниматься и расти, ведь мы профессиональные музыканты. Пальцы наши снуют по двум грифам, затвердевшие сплющенные подушечки прижимают струны к ладам. Сосед, Колька Зырянов из смежной комнаты, за гипсовой стеной затягивает «Коробейников». Мы с Тошей пробуем играть грустные, тягучие дуэты, берем сонату Перселла и думаем, что Колька запоет «Степь да степь кругом», но он всё равно затягивает «Ой, полна, полна коробушка». Постепенно мы привыкаем к его хрипловатому, шепелявому пению — у Зырянова нет переднего зуба, и дела до переднего зуба Зырянову нет, — и продолжая играть, переглядываемся, когда Колька умолкает. Колька днём спит, он работает в ночную смену в Доме печати, в газетном цехе, а раньше был стрелком ВОХР на камвольно-суконном, да так и пристал к общежитию, — он днём спит, но требует, чтобы мы играли. Без нас он не засыпает. В строгом голосе Кольки есть что-то торжественное, проникновенное. Колька настоящий, очень русский человек. Если Колька уходит в загул и не появляется в общежитии дня два, нам делается не по себе без его неладного, медвежьего голоса. Фальшиво, громко поющий Зырянов укрепляет нас в чём-то, быть может, укрепляет в жизни.

В себя «в жизни» Тоша не верит, а в меня верит.

— Ты уже скоро прославишься, — говорит она мне.

И говорит она так, точно спрашивает.

3

Случается, Тоша ездит в Екатеринбург. Она оттуда родом, там её мама и папа. Тоша работает в музыкальной школе всего на ставку, восемнадцать академических часов в неделю, и ей удобно ездить. Можно сдвинуть уроки на неделю, уплотнить расписание, договориться с директором и с учениками. Менять график не запрещается. И можно свободно распоряжаться каникулами: осенними, зимними, весенними. По календарю тут три времени года, а по сибирской погоде выходит, что все каникулы зимние, с метелью и снегом. Делать в каникулы педагогу в пустой школе нечего.