Мы с Митькой выпиваем наш коньяк, - Otard, Митькин любимый, - Женька смотрит на меня во все глаза, но молчит, - это же Попрыгун, он же всё понимает, - и только ресницами своими потрясными помахивает, и тут же протягивает мне ломтик лимона. Митька ржёт, я тоже, но лимон всё-таки у Женьки беру…

- Сд’оров’о! Лим’он - рас, и с’ел! Сд’оров’о Ил’я. К’ислый в’едь, ка-ак т’ы его т’ак?

- Взрослый я, Жека, понял? - а сам смотрю на Митьку, тот мне кивает. - Взрослым можно, Попрыгун.

- Йа т’оже хоч’у!

Я сую Женьке лимон, он с негодованием отталкивает мою руку, с негодованием смотрит на смеющегося Митьку, с негодованием стучит меня по голове, - довольно ощутимо стучит, - и заявляет:

- С’ам лоп’ай! Ил’я, ты д’ургак, йа т’оже хоч’у ка-ак всрослый… - и глазищами на коньяк зыркает.

- Думать забудь! Женя! Думать, говорю, забудь! Нет! И нечего на Илью смотреть так жалобно, нет, сказал!

- Нет, Попрыгун, нельзя, - значит нельзя. На вот, зефирку съешь.

Мы с Митькой перестаём обращать на Прыгуна внимание, это самый лучший способ его успокоить, проверенный это у нас способ. Болтаем себе просто так, Митька объясняет мне, как надо было этого «лежачего полицейского» проходить, Женька помалу успокаивается, слушает Митьку, за губами его следит, да я и сам заслушался, рот раззявил, как сам не знаю кто. Ну, правильно, это же Митька мой рассказывает, это же он мне рассказывает, и ведь КАК рассказывает, тут уж любой рот раззявит! Митька вдруг замолкает на полуслове, смотрит на меня, улыбается, в глазах его столько любви… И Женьке на меня кивает. Тот смеётся, гадость попрыгунская, стукает меня щелбаном снизу по подбородку, - я захлопываю варежку, отдёргиваю голову, даю Прыгуну подзатыльник, он прячет смех в ладошках… Кайф…

А Митька всё смотрит на меня, и говорит хокку: