— Элико, наших в Азии всего трое: один в Ташкенте, другой — в Карши, а Паико — блуждающий! Что они могут? Они, хоть и воры, но тоже люди. И нас, в конце концов, халаты не кинули, чтобы начинать войну!.. Они расплатились сполна и даже больше, если считать как в розницу… А сейчас, если мы не возьмем опиум, надо посылать туда людей и начинать бойню. Нужно это нам?… Вот Паико и взял. И сидит сейчас с этой отравой, как в ловушке, боится везти… Со всего Союза в Азию угрозыск нагнали, всюду рыщут, наркотики ищут… Раньше там все тихо-мирно было, и на тебе! Как Горбачев пить запретил — так все на анашу и опиум перешли… Да еще этот идиотский следователь-армяшка, как его… Дрян, Гдлян, что ли, воду мутит, проверки туда насылает…

Элизбар Дмитриевич, помолчав, тихо спросил:

— Кто реализует такое количество? Ты вообще представляешь себе, что это такое — тридцать кило? Вон там, за столом, сидит прокурор Рухадзе. Ты бы послушал, что он рассказывает насчет наркотиков и всего, что с этим связано! — начал опять кипятиться цеховик, тыча пальцем в сторону веранды. — За тридцать кило — смертная казнь! Как в Иране.

— Тише, тише!.. А откуда тут взялся прокурор? Этого только не хватало! — настороженно спросил Долидзе.

— Он тоже покерист, в родстве с моей женой, как я ему откажу?! Ты что, наш город не знаешь? За одним столом все хорошо умещаются — и воры, и прокуроры. Этот Рухадзе сам по уши в дерьме! — Элизбар Дмитриевич махнул рукой. — Он столько порассказал… Раньше на десять наркоманов был один информатор, а сейчас на одного морфиниста — десять стукачей. Воров изгнали, в городе анархия и беспредел… Да если сегодня на рынок выйдет хотя бы кило — начнется свалка, морфинисты кинутся на него, их начнут вязать… А тридцать?… Нет, это гибель! — Он опять в отчаянии махнул рукой. — Я всегда говорил, что это — самая дикая идея: брать опиумом долю, но кто слушал? Брали бы деньгами — и спали бы спокойно. Ты вспомни, какой кровью продали тот, первый опиум! До сих пор хвосты тянутся. Одному дали продавать — сбежал. Второй — подох. Третьего поймали, слава богу, рта не раскрыл, и нам его, между прочим, еще пять лет в зоне кормить. Четвертого убили. Бедный Како в свои шестьдесят пять подсел на иглу, в скелет превратился…