Руководитель принимает меня в своем рабочем кабинете. Вместо военной формы на нем кашемировый свитер. Сразу замечу: одна из характерных черт этих революционеров — нарочитая раскованность, антиконформизм. Обращаются они друг к другу на «ты», чинами и званиями не кичатся. Если применить общепринятую мерку, которая здесь не в ходу, я бы сказал, что это правые, желающие выглядеть левыми. То, что следовало бы называть реставрацией, они выдают за революцию, — как ни странно, своей терминологии у них нет.

Руководитель, в прошлом технократ, внушает уважение; он не здешний, не римлянин.

Ответил он мне, не дожидаясь моего вопроса:

— Всякая революция требует расходов. Велика она или мала, надо располагать денежными фондами. Революция, особенно если это революция современная, то есть начинание, которое нельзя пустить на самотек — элемент случайности, импровизации, стихийности тут недопустим, — предполагает тщательную предварительную подготовку, иными словами, детально разработанный технический и финансовый проект.

Отказавшись назвать мне, во сколько обойдется нынешняя революция, он продолжал:

— Буржуазная революция, то есть решительное вмешательство в ход истории, ставящее своей главной целью охрану частной собственности и обеспечение прибылей — основы основ экономики Запада, с грабежом, воровством, бандитизмом несовместима. Это был бы нонсенс: пришлось бы грабить жилища рабочих или экспроприировать батраков — не знаю, доходит ли до вас моя мысль. Наша революция побеждает благодаря тому, что протекает в условиях сохранения существующего строя и добивается торжества новой, просвещенной и высококачественной демократии.

Прежнюю демократию, делавшую ставку на количество, мы критикуем справа за то, что при голосовании она создала нелепую уравниловку между силами и группами, не равными по их роли, значению и заслугам. Вы поспеваете за ходом моего рассуждения? Нет? Подумайте: разве мог хозяин, располагающий всего одним голосом, противостоять голосам с обратным знаком, поданным его подчиненными?