Наконец-то писателям не приходится компрометировать себя и унижаться выклянчиванием возможности печататься в газетах сугубо политического или, во всяком случае, узко партийного толка. Это послабление дает о себе знать в плавном течении их филигранной и бесполезной прозы. Признаться, я им завидую: кто знает, когда мне удастся вернуться к моим романам... Точит меня и другая мысль: здешние впечатления в моих книгах не используешь — войны и революции не мой жанр. А то, что пишешь для газеты, увы, живет ровно столько, сколько требуется, чтобы перевернуть страницу.

Но — нечего распускать нюни. Джо своего золотого времени не жалеет; романы, которые не напишет он, напишут другие. Ничего не случится, не так ли? Дефицитным может стать все, что угодно, только не художественная проза, ее на наш век хватит с избытком.

На остальных полосах газет — реклама, спорт и неизменно окрашенная в розовые тона хроника местных событий.

Политическую тюрьму — крепость, построенную в девятнадцатом веке, — овевают морские ветры. Заключенные, содержащиеся, ввиду переполнения камер, во дворах, до того загорели, что выглядят питомцами оздоровительной элиотерапевтической колонии. Начальник тюрьмы тоже выдержан в темных тонах — ходит в черной шелковой рубашке. Это пожилой, но хорошо сохранившийся мужчина с военной выправкой, которую приобретают годами — с ходу такая не дается.

— Скажи мне правду, друг, на чьей стороне ты воевал? — спрашиваю я у него.

— Видишь рубашку?

— Вижу.

— Нет, ты всмотрись как следует!

— Понятно. И тебя после этого оставили в живых?

— Со всеми почестями. Прежняя демократия была дура. Скажи, что нет?

— И потому вы ее — к ногтю?

— Пинком под зад — впрочем, без особого удовлетворения, потому что она, по-моему, сама напрашивалась. Однако мне, журналист, на политику наплевать; смотри, чтобы тебе не взбрело в голову писать, будто это тюрьма политическая. Тут сплошь уголовники.