Зуб у Сони выпал перед самым их отъездом в Анапу. Бросили через плечо, как учила его когда-то бабушка, со словами: “Мышка-мышка, возьми простой, дай золотой”.

– Зачем золотой? – подумав, спросила Соня.

Он только плечами пожал: в свое время этот вопрос не приходил ему в голову.

– Лучше обычный, костяной, – подытожила дочка.

Она сначала обрадовалась, что не стало во рту этой шаткой помехи, которую то и дело бодал неугомонный язык. А потом, сходив к зеркалу, огорчилась.

– Вон дырка какая. Ты меня, мама, в поезде не смеши. Некрасиво так, с дыркой.

Они с Викой рассмеялись до слез. Слишком уж строго высказала все это Сонечка.

Пальчик подняла – мол, смотри, смешить ни-ни.

– Не смешно, – с угрозой сказала Соня.

И, конечно, они еще громче рассмеялись.

А она расплакалась. Убежала к себе, вывалила все из шкафа, забралась вовнутрь.

Теперь вытащить ее оттуда можно только долгими переговорами. Или штурмом. Они с Викой успокоились, вздохнули и пошли в детскую.

– Сонечка-солнышко, – скреблась Вика в дверь шкафа. – Ну, на что ты обиделась?

Мы же не над тобой смеялись.

– А над кем еще?!

– Мы над твоими словами смеялись. Ты смешно это все сказала.

– Ага! А мои слова – это не я, что ли?!

Вика растерянно посмотрела на него – выпутывайся давай.

– Сонечка, – вкрадчиво начал он, не зная еще, чем закончит. – Понимаешь, если мы что-то делаем… или говорим… смешное, то люди смеются… в этом нет ничего обидного.

– А вот и есть! Если тебе обидно, то есть! – отчеканила Соня.

Вика толкнула его бедром: не умеешь – не берись. Он отступил, осторожно перешагивая через рассыпанные игрушки.

– Дочка, если ты будешь такой обидчивой, тебе трудно в жизни придется, – сказала она. – Нельзя так.