Соня замолчала.

– Что ты дуешься, Сонь? – предпринял он новую попытку. – Не будет мама тебя смешить в поезде.

– Ни за что, – подтвердила Вика.

Бесполезно. Если уж замолчала – все, как под воду ушла.

– Штурм? – спросил он Вику.

– Штурм.

– Нет! – крикнула Соня. – Не хочу.

Но было уже поздно. Родители распахнули дверцу, Юра поймал брыкающиеся ножки, Вика подхватила ее под руки – и поволокли, извивающуюся и вопящую, в спальню, на расправу. Бросили на кровать, навалились вдвоем, принялись целовать в щеки, в лоб, в дрожащий под футболкой животик.

– А я в нос, дайте-ка мне нос.

– И шейку не забудь, шейку!

Соня кричит им, чтобы перестали, что ей совсем не смешно, что она пока обижается, пока рано – но слова уже запинаются о первые трещинки смеха, разрушающие монолит податливой детской обиды. И вот она смеется – взахлеб, похрюкивая.

– Пап, мам, ну вы меня… вы меня затягусите до смерти совсем!

– Ничего, будешь знать, как на родителей обижаться.

Они стискивают ее с двух сторон. Соня кричит: “Ой-ей-е-о-о-й!” – и по-рыбьи глотает воздух. Выдавливает обессиленно:

– За-ду-ши-те!

– Будешь еще обижаться?

– Не буду! Клянусь! Не буду!

Да, нельзя деткам этого знать, никак нельзя…

Когда-то разомкнутся эти объятия. И мир станет другим. Переоденется из праздничного в повседневное, окажется суетлив и хмур. Стряхнув скорлупу родительских объятий, переселятся детки во взрослую жизнь, полную свободы и греха, затертую полутонами, похожую на путешествие по карте, в которой все наперекосяк. Но папа и мама навсегда останутся существами из другого мира, где линии божественно прямы, а любовь ежедневна, как еда и солнечный свет.

Провинциальные актеры, день за днем играющие небожителей в постановке приглашенной звезды. Актеры устают. Нелегко ходить по небесам, выстроенным из шатких конструкций.