— Нет!

Нильс был кладезем потрясающих историй, жил примерной — примернее не придумаешь — жизнью, а кончил все равно маразмом.

Поэтому прогулки со стариком к морю некоторым образом обосновывали право Юна жить так, как он жил. Мысли принимали плавное течение, в душе воцарялось

спокойствие, все призывы и требования рассыпались, словно труха, а совесть засыпала.

Но сегодня совесть не дремала.

— Со мной что-то странное творится,— сказал Юн. Руки дрожали, кофе казался безвкусным.

— Это потому, что ты не пьешь таблетки.

В мире Элизабет от всякого несчастья и страдания есть своя панацея. Если человек не излечивается, причин может быть лишь две: или он принимает лекарство в недостаточном количестве, или не знает, как правильно это делать. В любом случае ему просто не хватает информации.

— Дело не в этом,— сразу полез в бутылку Юн.

Он взял новое ружье, стер со ствола невидимое пятнышко ржавчины, поймал в прицел абажур, наслаждаясь ощущением того, что руку ему оттягивает это компактное, увесистое безупречное изделие.

— В чем тогда? — спросила она.— Во мне?

— Нет.

— Или ты считаешь, что я тебя забросила?

— Да нет.

— «Да» означает, что дело в этом?

— Нет. Но почему он сюда не приходит?

— Ханс? Ему не нравится, что ты носишься здесь с ружьями. Он боится тебя. Ты хочешь, чтобы я его пригласила?

— Нет, нет.

Голос, который он слышит, который зовет его с той стороны опушки,— вот в чем дело. Юн вдруг понял, что все может пропасть: Элизабет, дом, остров — ничего этого не станет. Голос — это первый звонок.

— Пойду договорюсь,— сказал он, забирая у сестры список покупок, который она успела написать в надежде, что вид острова и его повседневной жизни окажут на брата привычное успокоительное действие.

Он забежал к Карлу; тот потащил его в хлев показать надувную девку, обитавшую здесь тайком от жены,— накануне ее прислали по почте, и если Юн будет помалкивать, то сможет когда-нибудь и сам ее попользовать.