Здесь они могли посидеть на камнях, подставив лица ветру, а если штормило, до них долетали и брызги. Тропинка петляла по довольно крутому обрыву, надо было преодолеть и мостик; но старик часто ходил здесь прежде и, повинуясь указующему персту Юна, упиравшемуся ему в ребро, всегда спускался вниз целым и невредимым. Там Юн снимал с него шапку и, пока Нильс садился, клал ее на камень, под тощий зад. Ветер ерошил сухую солому на голове, и счастливая улыбка появлялась на безжизненном лице.

— Чайка! — мог сказать старик с таким удивлением, словно эта пернатая тварь впервые появилась в мире здесь и сегодня.

— Это не чайка,— ответил тогда Юн,— это кулик.

— Кулик,— повторило эхо.

Зачем Юн делал все это, если ни баек, ни общения давным-давно не было? По привычке. Потому что его хвалили в поселке — считали доброй душой, да и самому иногда приятно позаботиться о другом дурне. Была и еще одна причина.

Странная штука жизнь, думал он иногда. От восьмидесяти прожитых лет не осталось ничего, кроме пустых извилин в никчемной скорлупе. Эта мысль и огорчала, и ободряла его, она объясняла суть жизни, Юн словно заглядывал далеко вперед, на тот берег, и видел, что нет там ничего, а все, чем жили, к чему стремились на пути туда,— бессмысленно и напрасно.

Да и чем отличается от нас, например, чайка? Она просыпается, бьет крыльями, откладывает яйца и умирает. И все. Сам с собой Юн готов был беседовать на самые трудные темы.

— Юн, кем ты собираешься быть? — спрашивал, бывало, мир.

— Быть кем-то? — презрительно отвечал он.— Человек не обязан быть кем-то. Мы тут всего-навсего затем, чтобы провести время — посидеть на камне в море.

— Ты отправишься зимой на промысел рыбы, Юн?

— Это зачем? Вот полюбуйтесь — человек рыбачил всю жизнь и каков он теперь?

— Тогда иди лечись!

(Это вмешивался голос Элизабет — его ни с чем не спутаешь — и перекрывал собой все.)