— Я не люблю этого, говорят тебе!

Не выключив камеру, он с полотенцем на голове уселся в качалку.

— Ханс? — спросила она удивленно.— Что же он не зашел?

— Не знаю. Думаю, домой спешил, к жене.

— Не остри. Он всегда заходит на минутку, если оказывается поблизости.

— Ну-ну.

— Ты ведь наврал, да?

Юн медленно раскачивался взад-вперед и не отвечал.

— Ты пока в кадре,— напомнил он и кивнул на камеру.

— Кто тебя подвозил? — крикнула она.— Отвечай, придурок!

— Я же говорю — Ханс.

— И где ж ты его встретил, позволь спросить?

— У Гринды.

Он знал, что перешел границу допустимого, и напружинился, готовый прыгнуть и спасти камеру, если сестра слишком разбушуется.

— Мерзавец,— сказала она. Конечно, помянуть Гринду было с его стороны подло, это подтверждало справедливость худших опасений Элизабет: что на горизонте замаячила новая соперница.— Свинья ты, так и знай! И выключи эту дурацкую камеру, я ее сейчас разобью!

Юн вошел в раж. Обычно он не унимался, пока не доводил Элизабет до слез, исступления или пока она не убегала излома. Но сегодня внезапно послышался шум мотора. Фары обшарили окна, и у дома остановилась машина.

Брат с сестрой переглянулись. Лицо Элизабет стало непроницаемым. Юн выключил камеру.

Они ждали, но никто не заходил. Наконец Юн сам вышел на улицу.

— Это Ханс,— заявил он, вернувшись.

— Да? — сказала Элизабет сухо и равнодушно, как благоразумная учительница.— Что же он не заходит?

— Он спрашивает, можно ли ему помыться у нас в душе.

— В душе?

Смысл вопроса дошел до нее не сразу.

— Да,— участливо продолжал Юн, запоздало сообразив, что это удар ниже пояса, а делать сестре так больно он вовсе не хотел.— Он пьян в стельку. Ему нужна помощь.

— Я этого развратника обихаживать не стану,— тихо произнесла Элизабет.— Хочешь, мой его сам, не хочешь — пусть там сидит.