Ну, пойдет охотиться. Зайцы, глядишь, и в этом году побелеют еще до снега, придурки. Или будет просто без дела болтаться, как обычно. Хотя от этого он уже отвык. Несколько последних недель Юн приносил пользу, ему нравилось вкалывать вместе с водолазами; он чувствовал, что втроем они — настоящие покорители Клондайка, спаянные нелегким общим делом.

Теперь Юн слонялся как неприкаянный; он то и дело застывал столбом на месте и чувствовал себя посмешищем. Уставится на точильный камень с упавшей на траву ручкой или на старую покосившуюся изгородь и стоит неподвижно: какой смысл чинить, поднимать, все равно переезжать. Он пытался размышлять, фантазировать (рань-

ше он был на это мастер: в мире не осталось уголка, где бы он не побывал в своих мечтах, непременно выходя победителем из любых передряг и походя спасая всех, кого нужно), но у него не получалось. К тому же он успел растравить свою рабочую совесть: в разгар дня человек обязан трудиться, махать лопатой в поле, закидывать в море сеть, добывать пропитание — что угодно, но делать.

Мало-помалу (пусть медленнее, чем после предыдущих временных работ) он вновь стал воспринимать безделье с привычным безразличием. Жизнь продолжается. Конечно, Юн не забыл водолазов и новый водопровод, но уже не так тосковал по ним.

Вдруг на тропе, ведущей через болото, показался Георг. Юн чуть топор не выронил (он наконец взялся за дело — решил дров наколоть), потом сам бросил его и кинулся в дом, чтоб не попасться водолазу на глаза. Но тот шел за ним по пятам, и Юн убежал дальше, на второй этаж, и сидел там, пока за ним не пришла Элизабет.

— Там к тебе один из водолазов,— сказала она.

— Знаю,— ответил Юн невозмутимо, целиком поглощенный поисками чего-то в нижнем ящике шкафа.

— Он ждет на кухне.