Юн встал у окна, собираясь с мужеством, и уныло поглядел на расхлябанную дорогу, над которой бушевал дождь и стлался ветер. Хоть народу на улицах будет немного, и на том спасибо, подумал Юн.

— Какой ты красавчик,— сказала Элизабет у него за спиной,— когда приоденешься.

Юн вздрогнул.

— Я урод,— ответил он.— Уродливее некуда.

— Ну что ты такое говоришь? — испуганно спросила она.

— Заткнись, не то задушу!

Он открыл бумажник, сшитый отцом из мягкой свиной кожи. Не дом, не сарай и не два гектара бесполезной земли, а именно этот бумажник был для Юна самой драгоценной частью родительского наследства, живой памятью.

— Я тебя не понимаю,— сказала Элизабет.— С тобой стало так трудно.

— Всегда так было. Одолжишь двести крон?

— Конечно. Но мы должны как-то общаться друг с другом. Ты не думаешь, что тебе стоило бы снова принимать лекарства?

— Нет.

— Но ты постоянно на взводе. Что тебя тревожит? — спросила она, протягивая ему деньги.—Лекарство тебе помогло бы.

— Ты же говорила, что я на них подсел! Пока я их принимал, ты твердила, что это химия, отрава. Я от них пухнул и целыми днями спал. Забыла?

И вышел, не дожидаясь ответа.

Нашел в подвале старый дождевик: на причале он сможет снять его и спрятать под ящиками, а вернется — достанет. В кассе, покупая билет, он наменял пятьдесят крон и все время до города провел у игрового автомата в салоне.

У мыса на юге острова море стояло стеной, понтоны разметало по волнам, как спички, и капитану пришлось сбавить ход. Дальше они довольно спокойно прошли с внутренней стороны вдоль маленьких островков, но последний отрезок пути через фьорд корабль опять нещадно болтало, а когда причалили в городском порту, гор на острове уже не было видно за тучами.