Малахов медленно допил свое вино. Какая редкостная гадость!

— Ты чересчур мрачно смотришь на вещи, а жить нужно легко, — вновь заговорил Глеб. — Плохое надо отбрасывать от себя подальше и подпускать его лишь "до пальто". Принимай всех и вся такими, какие они есть. Не ищи в них того, чего не существует. И не философствуй, пожалуйста, не надо! Липовый из тебя философ, Валерий, неопытный! Ни от кого ты не услышишь четких и ясных ответов на свои дурацкие вопросы: зачем, для чего, почему… Только в России без конца ищут смысл жизни и никак не могут его найти. Вот скажи: как ты относишься к Олесе?

— Я люблю ее… — неловко ответил директор.

Витковский махнул рукой.

— Ерунда, дорогой, прости! Сказав так, ты ничего не сказал. Любишь, не понимая? Любишь, не зная? Так не бывает. Человек всегда хорошо знает то, что любит. И любит то, что знает. Я, например, люблю апельсины. И прекрасно знаю о них все, что мне нужно. Что, неправда?

Это была и правда, и неправда одновременно.

— Вы совсем чужие друг другу люди, — жестко продолжал Глеб. — Мне жаль вас обоих. Ты хороший человек, и я искренне привязался к тебе за несколько месяцев. Но ты бесхарактерный. А Олесе нужен характер. Другое дело, что она его либо никогда не найдет, либо ни за что с ним не уживется. Я хорошо знаю свою дочь. После развода она стала метаться. И ты явился, просто чтобы заполнить пустоту. Природа не терпит пустоты. Видишь ли, Олеся неживая. Ее счастье умерло, а она осталась. Без него, понимаешь? Это очень страшно — пережить свое счастье. Но так часто бывает. Когда-то моя Ася, узнав, что я ухожу, спокойно шагнула с двенадцатого этажа… Но Олеся другая. Она осталась жить. И тебя по дороге встретила, и даже вообразила на минуту, что ты можешь сделать ее счастливой…. А что ты можешь?