Карен стоял в почетном карауле у подъезда Олеси долгими вечерами, пока наконец не становилось темно, холодно, и время начинало напоминать о том, что дома волнуется мать.

Он попросил отца больше не присылать за ним в школу роскошный "мерс": во-первых, ему неудобно перед остальными, у всех машины попроще, во-вторых, он часто задерживается после уроков в библиотеке на неопределенное время.

И терпеливо, с книгой в руках, коротал где-нибудь за углом часы и минуты, дожидаясь, когда выйдет Олеся. А дальше действовал по обстоятельствам: либо тайком сопровождал ее до дому и начинал прогуливаться в глубине двора, либо мысленно помахав рукой вслед машине, отправлялся за нею на такси.

Ох, эти слепые, обожающие его родители! Как мало знали они о своем сыне…

Прошедшим летом на отдыхе в Турции все просто растопилось от немыслимой жары. Расплавились мозги и мышцы, женщины скинули с себя практически все, но этого никто не заметил, потому что сосредоточить внимание и мысли стало невозможно.

Почти голенькая, беленькая Сонечка, похожая на летний одуванчик — кажется, дунь, и улетит! — дочка торговца из Перми, неизменно возникала рядом, всегда удачно улучив минутку, когда Маргарита уходила гулять или спала днем вместе с Левоном, плохо переносящим жару, а Ашот уезжал по делам. Он и на отдыхе умудрялся работать.

А одуванчик никуда не улетал. Наоборот: то вдруг положит розовые невесомые ладошки на плечи Карена, то сядет на пустынном в часы полуденной жары пляже близко-близко и прижмется горячим бедром так крепко, что у мальчика начинает тяжело, молотом, стучать сердце и медленно, нехорошо кружиться голова.

Нет ничего хуже изматывающего душного летнего безделья, когда и мысли, и воля становятся вялыми, вдруг притупляются, замирают в оцепенении и не поймешь, кто кем руководит: ты своими желаниями или они тобой.