Ремонт был закончен, на дворе стояло бабье лето, словно природа тоже не желала знать ни о каких переменах и старалась растянуть до бесконечности этот и без того неестественно длинный год. Профессор Головчинер, окончательно оставшийся без работы, восседал на табуретке посреди пустой и гулкой церкви, раскрашенной, как новенькая игрушка; отворилась дверь, вошел гигант священник. Я принес еще один стул, отец Петр удостоверился в его прочности, прежде чем сесть, и некоторое время оба молчали, разглядывая потолок.

«Знаете ли вы, отче, — проговорил профессор, — в чем разница между светским и сакральным искусством?»

«Священное искусство, — отвечал отец Петр, — опирается на канон».

«Совершенно верно, — сказал профессор Головчинер, — то, что в светской живописи считается признаком бесталанности — повторение сделанного другими, — то в канонической живописи не только не считается зазорным, но, наоборот, поощряется».

«О-хо-хо, — вздохнул отец Петр, — что вы теперь будете делать?»

«Комендант заверил меня, что это ненадолго. Как только в городе установится советская власть, начнем новый учебный год. В академии будут учиться дети трудящихся классов, а меня назначат директором».

«Ну что ж, прекрасно», — заметил отец Петр. «Вопрос только в том, где мы возьмем детей трудящихся классов?»

«Бог даст, обойдется».

«Вернемся к искусству, — сказал профессор, — как вам нравится Богородица?»

«Приятственно. Вы большой талант».

«Вы имеете в виду мой талант педагога?»

«При чем тут талант педагога?» — спросил отец Петр.