«А при том, что икону-то писал не я. Ее писал Юзеф».

«Да неужто? — воскликнул отец Петр. — Юзя, подь-ка сюда. Какой ты молодец».

«Молодец-то молодец, — проговорил профессор Головчинер, — только… Разве вы ничего не замечаете?»

«А что?»

Профессор Головчинер закашлял, заерзал на табуретке.

«Я хотел вас предупредить, отче, я думаю, это будет лучше, чем если об этом вам скажет кто-нибудь из людей. Но если вы хотите, мы можем переписать… Кхм… Вам не кажется, что у Богородицы слишком уж иудейские черты?»

«Что же тут странного? Ведь она была иудеянка».

«Да, но… Присмотритесь. Не узнаете?»

«Кого же я должен узнать?»

«Слава Богу, — сказал профессор Головчинер. — Значит, это мне просто показалось. Конечно, это мне показалось. И откуда я только взял?.. Очевидно, все дело в том, что у художника свой особый взгляд, может быть, слишком придирчивый. Мы видим то, чего никто не видит… чего нет на самом деле. То есть что значит — на самом деле? Искусство создает свою собственную действительность».

Тут он принялся рассуждать на одну из своих любимых тем, но суть в том, что на иконе была изображена Адела.

Да, представь себе. Как это произошло, каким образом я вдруг понял, что мое отношение к Аделе изменилось, я не могу объяснить. Ведь еще совсем недавно она для меня ничем не отличалась от других женщин и девушек. Я видел ее каждый день и не догадывался, что в нашем доме живет царица. И вдруг мои глаза открылись. Я увидел другую Аделу. С этого дня я, как потерянный, думал только о ней. От одного ее имени начинало колотиться мое сердце. Это имя напоминало корабль с белыми парусами, напоминало крыло птицы, я писал его на бумаге, на моих рисунках, выводил краской на холсте, нашими буквами, среди которых, как тебе известно, почти нет гласных, — они только подразумеваются, но их дыхание наполняет слово, как ветер — паруса, я повторял это имя, и душа моя наполнялась грустью, которая охватывает нас при виде всего прекрасного.