Родька еще больше съежился, отступил назад:

- Не одену.

- Экой ты... - Бабка протянула руку. Родька отскочил, светлые, с грачихинской желтизной глаза блеснули затравленно. - Ну, чего козлом прыгаешь?

- Умру - не одену! Ребята узнают - начисто засмеют.

- Чего ради хвалиться тебе перед ними? Каждый всяк по себе живет, всяк свою душу спасает. Храни себе потаенно и радуйся.

Вошла мать в туго повязанном платке, старые сапоги забрызганы грязью, видно, только что с бороньбы или от парников - вся розовая от быстрой ходьбы по славному утреннему холодку, в прищуре глаз под белесой занавесочкой ресниц - доброта:

- Опять с бабушкой не поладил?

Родька бросился к ней:

- Мам, скажи, чтоб не одевала. На кой мне крест. Что я, старуха?.. Узнают вот в школе...

Мать нерешительно отвела глаза от бабки:

- А может, и вправду не одевать? Сама знаешь: в школе не похвалят.

Бабка разогнулась, подобрала губы, сжала в коричневый кулак крестик.

- Оберегаешь все? Ты ему душу сбереги. Гнев-то божий, чай, пострашнее, чем учительша вымочку даст.

- Не гневался же, мать, господь на него до сих пор. Даже милостью своей отметил.

- Ой, Варька, подумай: милость эта не остережение ли? Пока Родька ходил без отлички, ему все прощалось. А ныне просто срам парню креста на шее не носить.

Мать сдавалась:

- Право, не знаю. Какой спрос с малого да несмышленого?

- Для господа что мал, что стар - все ровни, все одинаково рабы божьи. Вот свалится беда, запоешь тогда по-другому, вспомнишь, что сущую безделицу для бога отказала. Да и что толковать-то, тьфу! Крест на шею сыну повесить совестно.

И мать сдалась.

- Надень, Роденька, крестик, надень, будь умницей.

- Сказал - не одену.

- Вот бог-то увидит твое упрямство.