- Плевал я на бога вашего! Знал бы, эту икону и вырывать из земли не стал, я бы ее в речку бросил!

- Окстись! Окстись, поганец! - зыкнула бабка. - Типун тебе на язык! Вот оно, Варька, потаканье-то...

На щеках матери выступили лиловые пятна, широко расставленные глаза сузились в щелки, руки поднялись к груди, быстро перебрали пальцами все пуговицы на старенькой кофте.

- Добром тебя просят. Ну!.. Мать, дай-ка мне крест. Я-то надену на неслуха.

- Нет, пусть он себя крестным знаменем осенит. Нет, пусть он у бога прощения попросит. Пусть-ка скажет сначала: «Прости, господи, мои прегрешения».

На стене, под фотографиями в картонных рамочках, висел старый солдатский ремень, оставшийся от отца.

Мать сняла его с гвоздя, впилась в Родьку прищуренными глазами, устрашающе переложила ремень из руки в руку.

- Слышал, что тебе старшие говорят?

Сжавшись, подняв плечи, выставив вперед белобрысые вихры, глядя исподлобья, как волчонок, настороженно блестевшими глазами, Родька тихо-тихо пододвигался к двери, навертывал на палец конец красного галстука.

- Прав... прав не имеете.

- Вот я скину штаны и распишу права...

- Верно, Варенька, верно. Ишь, умничек...

- Вот я в школе скажу все...

- Пусть-ка сунутся - я учителям твоим глаза все повыцарапаю. Небось, не ихнее дело. Кому говорят?!

- Верно, Варенька, верно.

Родька сжался сильнее, с ненавистью стреляя глазами то в бабку, то в мать, чуть приметно двинул плечом в сторону дверей.

- Скидывай сапоги! Ну, быстро!.. Ни в какую школу не пущу. Ну! - Рука матери больно дернула за вихры. - Крестись, пащенок!

- Скажу вот всем! Скажу! Ой!..

Удар ремня пришелся по плечу.

- Скидывай сапоги! Живо!.. Нету тебе школы! Нету тебе улицы! На замок запру!

Второй удар, третий... Родька отчаянно, басом взревел, рванулся к двери, но бабка с непривычной для нее резвостью перегородила дорогу, схватила за ухо.