Романтическое чувство, знаете ли. Вообще-то я равнодушен к особам женского пола, но сегодня мне почему-то жутко захотелось, чтобы ко мне подбежала какая-нибудь девушка и попросила спасти её от разбойников или ещё от чего-нибудь. Поэтому меня как холодной водой окатило, когда я неожиданно столкнулся нос к носу с малышом Бинго Литтлом в омерзительном сатиновом красном галстуке, разрисованном подковами.

— Привет, Берти, — сказал Бинго.

— Великий боже! — Я поперхнулся. — Что у тебя на шее? Зачем? Почему?

— А, ты о галстуке. — Он покраснел. — Я… мне его подарили.

Бедняга так смутился, что я не стал ни о чём его расспрашивать. Мы молча прошлись по парку, затем сели в кресла у Серпентина.

— Дживз передал, что ты хотел со мной поговорить, — сказал я.

— А? — Бинго встрепенулся. — Ах, да. Конечно.

Я приготовился выслушать очередную потрясающую новость, но разговор не получился. Он сидел с остекленевшими глазами, тупо глядя перед собой.

— Послушай, Берти, — прорвало его примерно через час с четвертью.

— Ау!

— Тебе нравится имя Мэйбл?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Тебе не кажется, что в этом имени слышится музыка, подобная шуршанию ветерка в ветвях деревьев?

— Нет.

Он помрачнел, затем лицо его посветлело.

— Ничего удивительного. Ты всегда был бездушным, бессердечным, жалким червём.

— Как скажешь. Кто она? Валяй, выкладывай.

Я понял, что бедняга Бинго взялся за старое. Сколько я его знал — мы вместе учились в школе, — он вечно в кого-то влюблялся, особенно весной, которая действовала на него, как красная тряпка на быка. В школе у него была самая большая коллекция фотографий киноактрис, а в Оксфорде его романтические наклонности вошли в поговорку.

— Если хочешь, пойдём со мной, и я познакомлю вас за ленчем, — сказал он.