Сампэй хорошо пел, искусно вел беседу, но никогда не зазнавался, несмотря на большую известность. Более того, не придавая никакого значения своему положению в обществе, а порой забывая даже о мужском достоинстве, он получал огромное удовольствие от того, что приятели и гейши потешались над ним, расхваливая на все лады. В минуты, когда, подвыпив, Сампэй сидел с лоснящимся, сияющим лицом при ослепительно ярком электрическом свете, он чувствовал, что живет. Посмеиваясь, Сакурай не переставал сыпать шутками. И нужно было видеть горящие его глаза, выражавшие переполнявшую его радость. Он поистине постиг самую суть разгульного времяпрепровождения и, казалось, был олицетворением развлечений.

Сампэй был любезен со всеми, не делая различий между гостями. Даже у гейш он не забывал справиться о здоровье. Но те поначалу испытывали к нему лишь отвращение, думая про себя: «Чертов бабник!» Однако, узнав Сампэя поближе, привязывались к нему. Он по природе был человеком простодушным и получал удовольствие от того, что люди потешались над ним. Вскоре Сакурай стал любимцем гейш. Женщины дорожили его вниманием, но, несмотря ни на деньги, ни на славу, ни одна из них не влюбилась в него. При встрече к Сампэю никто не обращался на «вы» и не называл «господином», а просто — Сакурай. И, естественно, обращаясь с ним, как с низшим, никто не считал это проявлением грубости.

На самом деле Сампэй никак не располагал к тому, чтобы его уважали или влюблялись в него. Даже нищему, пожалуй, не пришло бы в голову поклониться ему при встрече. От природы Сакурай обладал натурой, которая вызывала у окружающих своеобразное презрение, смешанное с симпатией и жалостью. В нем было что-то такое, что заставляло любить его.