После родительских заездов он занимался тем, что, плавая с маской и ластами, добывал со дна озера бутылки, заброшенные участниками прибрежных пикников в воду, а заодно ловил в камнях раков. Сданные в поселке Поляны бутылки обеспечивали пиво (как ни странно, сюда завозили чешский «Праздрой»), а пойманные раки обеспечивали… ну, самих себя в варёном виде.

И вот среди этого буйства солнца, лесов, воды и природы человеческой возникла она, выпускница училища на улице Зодчего Росси. Приехала поработать вожатой. Русые волосы, светлые глаза, эстонская фамилия и тело, тело… Живот в шашечках мышц, дивной формы ноги.

После одного из ночных вожатских «костров» у озера они поднялись к нему в радиоузел и после этого уже не расставались ни на одну ночь до самого конца пионерского лета.

Днем он засыпал на ходу. Да сгинут позывные «Маяка»! Громкоговоритель, к неудовлетворению начальства, почти все время безмолвствовал вместо того, чтобы изливать бравурные звуки и последние известия. Зато за его окном как сумасшедшие орали кукушки. Потом он где-то вычитал, что так вот отчаянно самец птицы (кукуй?) подзывает самку.

У нее было два жениха — отечественный и польский. В конце концов, она вышла замуж за отечественного. Он же числил себя третьим — хоть и бронзовым, но всё же призером. Через много лет она скажет ему, что после того озерно-лесного романа он вполне мог бы стать первым — достаточно было проявить чуть больше настойчивости. Но он не любил быть первым. Предпочитал держаться в тени, зная, что в любой момент может выйти из нее и запросто оставить лидера за спиной. Со временем это стало устойчивой жизненной позицией. Но из тени он так и не вышел — и уже не выйдет никогда.

А то, что он потерял, он внезапно понял однажды, когда ему было уже за сорок. Среди муторной и бессонной похмельной ночи, среди ее отвратительных харь он вдруг резко сел в кровати и пристально вперился в заоконный синий фонарь. Перед глазами стояла картина: она поднимается впереди него по тропинке в гору, наступает на пятна света, старается не задеть бурно выпирающие из земли сосновые корни, словно радующиеся свободе после черного склепа.