По узкой лестнице они поднялись наверх. За стеклянными дверями квартир двух первых этажей ему почудилась затаенная настороженность. Со своими немецкими соседями он только раскланивался при встрече. И то хорошо.

Он открыл дверь:

— Вот, девочки, квартирка, как видите, самая минимальная. Шкаф, почти двуспальная кровать — пришлось принять от предыдущего жильца. Стена на скос. Даже письменный стол еле удалось втиснуть.

— Лучше бы журнальный поставил, — заявила Света (еще в закусочной они перешли на «ты»). — Зачем тебе письменный-то?

— Ну, ясно, зачем — чтобы лбом об него биться. Я ведь того… писатель. А потому устроимся по-нашему, по-ленинградски, — на кухне.

В ярком свете он рассмотрел их подробнее: похожи, как родные сестры, хотя таковыми не являются. Обеим под тридцать или чуть за тридцать, несколько обесцвеченные, лица с резкими носогубными складками, глазные впадины чуть глубже, чем хотелось бы, вены балетных ног натружены. Да, нелегка, видать, житуха дальних лебедей кордебалета! Хотя после вина они заметно оживились. На авансцену вышла Таня:

— И что же ты достанешь из холодильника? Небось, «Ельцина» или «Горбачева»?

— Нет, Танечка, достану водку под названием «Доппель корн». Тридцать шесть градусов, чистая, похмелье не мучит. Кстати, «Ельцин» — водка французская, и хороша она лишь тем, что у нее на горло насажена фирменная стопочка. А «Горбачев» — это совсем не тот Горбачев, а царский генерал-эмигрант. Но и бывший президент СССР сейчас опять здесь — приехал оперировать простату, о чем немцы оповестили мир как о неком выдающемся событии. А что нам его простата? — о своей пора подумать. И между прочим, и «Ельцин» и «Горбачев» тоже до сорока градусов не дотягивают.

— А водка должна быть в сорок градусов!

«Начитанные нынче балерины пошли», — подумал он, а вслух сказал: