Вымыли бидон, улеглись в густой траве. Ручей журчал потихоньку, в кустах тенькали какие-то мелкие пичуги. Солнце припекало. Ксана закрыла глаза и сразу ощутила теплый ветерок у щеки, мягкую траву, и земля как будто покачивалась под ней. А ведь ночью было холодно… Звезды холодные, мокрые, собаки лают. Изгородь. И этот Вандышев. Как он тогда сказал: «А ты молодец». Нет, не так. «А ты ничего, храбрая. Молодец». Ловили кого-то. Не поймали… Чудной все-таки этот Вандышев. В десять ноль-ноль, не забыть бы…

— Ксан, спишь, что ли? — подтолкнула ее подруга. — Зря. Спать — хуже.

А голос злой. Переживает, ясно. И что это Прасковье Семеновне вздумалось… А Иришка-то! Туда же. Вообще девчонки всегда рады позабавиться на чужой счет.

— Люб, ты не обращай внимания. Пускай веселятся.

— Да ну их!

— Работать — так не умеет никто. А высмеивать-то — каждый. Плюнь, и все тут. Не расстраивайся.

— Не видала — расстраиваться. Вот еще.

Помолчали.

— Люб. Ты случайно Вандышева не знаешь? — будто невзначай спросила Ксана. — Леню Вандышева из стройотряда.

— Из стройотряда? — удивилась Люба. — А что?

— Да так. — Ксана перевернулась на другой бок, к подруге спиной, притворно зевнула. — Просто слышу вчера — кто-то крикнул: «Вандышев, Ленька!» Вот я и подумала…

— Что подумала? — Люба искоса взглянула на подругу.

— Да ничего не подумала. Так, вспомнилось что-то…

Обе замолчали, задумались, каждая о своем.

— Вандышев — это который блондин? Длинный такой? — вяло спросила Люба.

— Кажется… Впрочем, не знаю. Я ведь не видала его, откуда мне знать.

Люба встала, отряхнула брюки, сердито посмотрела на подругу.

— Ну да! Сама первая заговорила, а теперь будто и не знаешь? Чего темнишь!

— Не темню, — заспорила было Ксана, но тут бригадирша позвала:

— Девки! За дело! А то до обеда всего ничего осталось!