Мы чинно, как добрые друзья, под ручку прошлись по парку, попили пива в открытом кафе, с улыбкой вспомнили прошлое. Все было так мило, что у меня, дурака, даже мелькнула шальная мысль: а может, ее того, трахнуть, по старой, так сказать, памяти? Тем более живет недалеко.

Надо же… Что делает время - ведь расходились в страшном угаре, так как после того, как я объявил о своем решении вернуться к жене, Ирка выкинула мои вещи на лестницу, а потом сверху, на весь подьезд кричала, что наложит на себя руки, если я уйду, побежала за мной неодетая по двору…

Ужас, что было. Я, в свою очередь, тоже хорош, злился на нее за что-то, а ведь столько лет ей голову морочил…

Квартиру расселили лет пять назад, - тихо рассказывала моя бывшая любовь, - потому что весь наш квартал на корню скупила какая-то крутая контора не то под отель, не то под бордель, с зимним садом, бассейном и фитнесс-клубом. Народ было решил, что нас сразу всех поубивают за такие-то миллионы, но фирмачи оказались порядочные и каждому подобрали то, что он более или менее хотел.

Все жильцы напоследок на нервной почве переругались, еще бы, такая везуха, никто ни с кем не разговаривал, дедушка Коля в знак протеста разбил кирпичом ту самую раковину на кухне, помнишь? А Лялька в самом конце привела мужика - по ее словам, китайского учителя, старца, по-нашему. Конь блед, короче.

Мужик, по словам Иры, был и правда странный. Уже в возрасте, а с длинными, правда, как конский хвост, волосами, собранными сзади в пучок.

Странная девушка Ляля сказала, что ему сорок и что он - с Алтая и с ней не живет, а учит ее мудрости, но одинокая женщина Нина, как человек военный и близкий к штабу ГО, быстро выяснила, что мужику не сорок, а все пятьдесят, даже с лишним и что он не с Алтая, а из Полтавы, и никакой не китаец, а киевский еврей, когда-то работавший в серьезном проектном институте, но потом отколовшийся от своих и от водки впавший в восточную мудрость, йогу и “всю эту их разную антисоветскую маяту”, как на мой взгляд, очень точно выразилась одинокая женщина Нина.