Словно жизнь проносилась до дыр и стала проницаемой для взгляда. Отчужденность начинается с кратких резких суждений, которые вдруг на мгновение возникают в мозгу. Вы отмахиваетесь от них, хотя они кажутся вам захватывающими. Потому что это самое подлинное ощущение, которое может испытывать человек. И вот оно приходит снова и снова, пробивается сквозь вашу защиту и наконец озаряет вас, подобно некоему холодному, очень холодному свету. Может быть, мне лучше перестать. А то говорить об этом — все равно что все это отрицать.

Нет, я признательна вам за такую откровенность. Вы потому и вернулись сюда — взглянуть на место, где когда-то жили?

Вы проницательны.

А словом «отчужденность» вы, возможно, обозначаете депрессию.

Понимаю, почему вы это сказали. Я кажусь вам воплощением колоссальной неудачи — невразумительный поэт, третьеразрядный преподаватель проводит жизнь в дороге в побитой машине. Может быть, все это ко мне относится, но я не в депрессии. Это не клинический случай, а четкое осознание действительности. Давайте я объясню вам: это больше похоже на то, как чувствует себя инвалид или человек на пороге смерти, когда отчужденность служит защитой, способом смягчить ощущение утраты, уменьшить сожаления, когда желание жить становится неважным. Но уберите эти обстоятельства, и останусь я — здоровый и независимый, возможно, я не произвожу сногсшибательного впечатления, но вполне могу позаботиться о себе и живу свободно, делая то, что хочу, и не испытывая при этом больших сожалений. Но отчужденность пришла, истина озарила меня, и я чувствую себя освобожденным, потому что нахожусь снаружи, в контексте, где больше нельзя верить в жизнь.

Почему обязательно было приехать умирать в Нью-Джерси?

Сэр?

И дом — ничего особенного, вы со мной согласитесь. Обычный колониальный стиль, белый виниловый сайдинг, гараж на одну машину, желоба, забитые мусором неизвестно скольких осеней. Вообще-то я как раз хотел добраться до них.