«Никаких персов я не потерплю. Не дам плевать себе в душу. Избавиться от нее — и все. С глаз долой — из сердца вон, по её любимой подлой присказке, выдуманной блядями. Нарисовать напоследок ее портрет — и сжечь. В конце концов, свет клином не сошелся. А если и сошелся, то клин клином вышибают, есть еще женщины…» — распирало его от злости.
Он стал судорожно рыться в потрепанной записной книжке. Анке… Хайке… Майке… Ютта… Улла… Нет, подальше от этих валькирий, пусть с ними тевтоны воюют, с него хватит одной… Как она говорит?.. Врать и воровать — самые большие грехи. Понятно. Лучше резать правдой по живому сердце напополам, на четвертинки, на восьмушки. Крошить душу на винегрет.
Мелькнула шальная мысль высыпать содержимое мусорного ведра на пол, залить все это клеем, а линолеум вырезать и вставить в раму. Композиция «Моя жизнь». Чем не правда?..
Куда вообще уходят дни и часы его жизни?.. На что?.. На копание в дерьме?.. У нормальных людей — семья, положение, перспективы, деньги, а у него?. Зыбкость. Мрак. Пустота. Нищета. Глупость жизни. Жалкий учителишка рисования. Слепец и немец. Немец.
И зачем тащиться дальше, как брейгелевские слепцы: и вожатый давно в канаве, и друзья сгинули по болотам, а они плетутся куда-то без цели? Какая цель у слепца?.. Не погибнуть бы — вот и все. Живи дальше в кромешном мире звуков и запахов, где все зыбко, неопределенно, странно. Бреди себе наугад по своей гирлянде ошибок. Чем расцветить нищенскую жизнь слепца?.. Какие картины слепец рисует сам в себе, сам себе?.. Это никому не известно. Его сны — это сны нерожденных младенцев, паромы-переправы для души в её вечных перелетах.
Ему вдруг представился тот странный тип с ватой в ушах, который преподавал ему в школе рисование, — самый блатной предмет. Дети нещадно травили бедного художника: воровали из его оттопыренных карманов трубки ватмана, прятали мел, натирали доску воском, подкладывали на стул кнопки, а он, чтобы успокоить их, рассказывал уроки напролет о жизни Гойи, Брейгеля, Веласкеса, Микеланджело, украдкой подкрепляясь из бутылки, спрятанной в уродливом портфеле, куда дети однажды умудрились положить кирпич и даже хотели пописать.