И оттого, что она сказала «тоже», и оттого, что он никогда не чувствовал себя настоящим мужчиной, Алекс испытал к ней благодарность, а заодно — к своему неизвестному товарищу из Барселоны, который представился ему тореадором, конечно, кем же как не тореадором?

Он вернулся к проводнице в семь утра. Она очумело взглянула на него.

— Ты где шатался?

— Вот, — он выложил пятнадцать рублей.

— Ну, ты даешь… Я уж думала — выпал по пьяне…

— Я и выпал, — сказал Стебликов.

Стоя утром в коридоре в ожидании приезда, Стебликов понял, что американцы все до одного знают о его ночных подвигах. Они с подчеркнутой любезностью справлялись, как он провел ночь, и Стебликов всем говорил «гуд». Старушки смотрели умильно, а та, что в чепце, подарила ему полдоллара с портретом Кеннеди.

Выйдя из вагона, он нарочно пошел по перрону медленно, дожидаясь Барбары. Она догнала его в компании Джейн, и они пошли рядом, не говоря друг другу ни слова. У выхода с перрона Барбара вдруг остановилась.

— Алекс, стоп.

Он застыл у табло с указателем поездов. Барбара вынула из сумочки фотоаппарат, и не успел Стебликов моргнуть, как его озарила фотовспышка — небритого, помятого, с детским вертолетом и портфелем в руках.

— Гуд бай, Алекс, — оказала она.

— Гуд бай, Барбара.

И они разошлись в разные стороны.

Несколько дней Стебликов мучался угрызениями совести. С одной стороны, по всем канонам поведение его нельзя было признать моральным, но, с другой стороны, он чувствовал, что было в его приключении нечто выше морали — та простая и грубая естественность, что свойственна свободному человеку. И, конечно, хотелось поделиться. Но с кем? Сослуживцы отпадали, ибо могли истолковать превратно, жена тоже, ибо она не стала бы истолковывать, с близкими друзьями встретиться в эти дни не довелось.

Он позвонил брату, работавшему в Доме дружбы и мира с народами зарубежных стран, и предложил вечером где-нибудь посидеть.