Сестра — она уже помирилась с Иреной Тушек и надевала наушники, только слушая пластинки,— нашла его милым. И глубоко вздохнула: «Как жалко, что ему только тринадцать. На пару лет постарше — другой разговор. И лето было бы приятным».

Я напомнил, что ей и самой-то всего пятнадцать, разница невелика. В кругу наших знакомых есть пары, где жены как раз на два-три года старше мужей. И счастливы. Но, увы, сестру интересовали лишь восемнадцати-девятнадцатилетние парни.

— Вальди, женщины развиваются раньше. Сверстники нам кажутся детсадовцами...

Тем временем мама готовилась к приезду Тома. День ото дня все стремительней. Каждое третье сказанное ею теперь слово было «Том». Появилась чашка с надписью «Том». «Чтобы он чувствовал себя, как дома»,— сказала мама (у всех нас были именные чашки).

Моя комната подверглась генеральной уборке. Возле стенки у меня стоит прозрачный, в голубую полоску ящик из овощного магазина, четыре метра длиной и метр высотой. Там хранился всякий хлам. Мама так прибралась в этом ящике, что он удлинился на два метра и вырос тоже на два.

Два оставшихся метра стены теперь занимала принесенная с чердака старая кровать, выкрашенная мамой в голубой цвет. Еще она приволокла из магазина голубую тумбочку и голубую же ночную лампу. Половина моей одежды (зимние вещи) перекочевала в прихожую, чтобы было куда поместить вещи Тома. Из чулана приволокли старый кухонный стол, покрасили в голубой цвет и водворили возле окна.

— Чтобы у Тома был письменный стол,— сказала мама.— Он много читает, говорит госпожа Штолинка. А кто много читает, тот много и пишет!

Не могу сказать, что мамины старания приводили меня в восторг.

Каждое утро и вечер отец спрашивал, ответил ли я «своему новому другу» на его любезное письмо. Я не считал нужным отвечать, но отец так приставал, что пришлось.