Я, конечно, предупреждал маму. Но она вообразить себе не в состоянии, что для учителя полдник может быть важнее моего табеля.

...Я уселся обедать. Когда нет папы и сестры, мы с мамой обедаем на кухне. Ели спагетти с соусом. Только я отправил в рот свернутый комок макарон, как мама сказала: «Он считает, тебя нужно отправить в Англию». Макароны так и застряли у меня в глотке. Разделавшись с ними, я буркнул: «Кто считает?» (Ну конечно, я понимал: мама говорит об учителе английского, но меня злит ее манера. Прошел час, как мы кончили говорить о походе в школу и перешли к другим вещам. А она уверена, что я должен угадывать ее мысли и знать, кто такой «он»!)

— Конечно же, учитель английского! Кто еще! — покачала головой мама.— Из-за твоего произношения. Тройка у тебя потому, что ты слаб в устной речи. И никогда не поднимаешь руку,— голос ее был непривычно укоризненный.

Я отодвинул тарелку. Есть расхотелось.

Мама взяла сумку и вынула бледно-зеленый листочек бумаги.

— Колледж в Оксфорде. С 15 июля по 15 августа,— пробормотала она.

Содержание этой бумажки было мне знакомо: точно такая же лежала у меня в портфеле. Нам их раздавали в школе.

— Осталось два места. Вечером поговорю с папой,— мама положила бумажонку в буфет. Собрала посуду и сунула ее в моечную машину.

Ну, а я... Что я? Будьте уверены — побледнел. Даже больше. Стал серо-белым, как городской снег. Со мной всегда так: кровь отливает от головы, несется в живот и там отчаянно бурлит. Взбеситься можно оттого, что никто не интересуется твоим мнением и не спрашивает о твоих желаниях. Идет ли речь о шерстяных носках, авторучках, длине штанов, о поездке в Англию или обыкновенной прогулке. Мама всегда все знает за меня... А когда не совсем уверена, спрашивает отца. Мысль о том, что и меня неплохо бы спросить, не приходит ей в голову.