И обычно, когда дребезжащий всеми частями его многострадальный «ГАЗ-51» вымахивал на последнюю финишную прямую перед рудничной столовой, где дорога общими усилиями была метров на шестьсот замощена отвальной породой, и можно было хоть ненадолго врубить третью, — из Васькиной кабины слышалось:
Хриплый Васькин голос покрывал надсадное тарахтенье старого мотора. И белёсым туманным утром, когда по другой стороне дороги едва различались расплывчатые очертания изб, по этой песне его безошибочно узнавали рудничные бабы и улыбались:
— Вон, покатил Карась, красно солнышко…
Дороги у нас оправдывали своё смысловое название только пять-шесть месяцев в году. Когда дед-Мороз — этот стародавний и бессменный сапёр — наводил с помощью подручных средств и без лимитированных стройматериалов устойчивые переправы, — по намертво скованным болотам начинали двигаться тяжело гружёные машины, со снятыми на всякий пожарный случай дверцами.
Большинство грузов старались забросить в посёлок зимой. Так было и выгодней, и надёжней. Но существует железное поквартальное планирование. И никто не знает наперёд, — что ещё потребуется в сложном рудничном хозяйстве?
От посёлка геологоразведки до маленькой станции на краю великой железнодорожной магистрали считалось пятьдесят семь километров. Зимой на эту дорогу нормальный шофёр тратил не больше часу, летом же — еле-еле укладывался в три… Словно и впрямь таёжные километры подчинялись школьным физическим законам: от холода сжимались, а от тепла — расширялись… Именно эта дорога и была выстлана рублями и обильно полита шофёрским потом.