Хуже всего было в половодье. Отовсюду наступали на дорожное полотно тёмные насупленные болота. Из жидкой снеговой каши вздымались осклизлые набухшие жерди лежнёвок. Лес чавкал и пах застиранным бельём…

Весна, весна — большая вода… А у нас весна — бабья скука, шофёрская мука…

— Эх, дороги! — с выразительной расстановкой поминал слова песни популярной, видимо, ещё с пятнадцатого века, механик партии Смондарёв, тоскливо разглядывая треснувший в очередной раз карданный вал, задранный цилиндр, лопнувшую рессору или иную какую железяку, без которой, как известно, жить невозможно. Но пригодная к публикации часть цитаты на этом и обрывалась…

Сдвинув на лоб кепку с замурзанным соляркой козырьком, он освежал кровообращение в голове при помощи почесывания ее затылочной части и добавлял длинную витиеватую фразу, — из тех русских выражений, что при печати графически могли быть изображены только стыдливыми точками:

— Эх, дороги, маму вашу нехай с понедельника по вторник! — и добавлял: — Машина-то сейчас не пройдет, лапоть лыковый только, да и то навряд…

И усилив свои тылы завхозом, механик Смондарёв, заранее, как говорится, ломая шапку, шёл к Карасю, тяжело храпевшему после двух ночных рейсов подряд, и деликатно толкал того в плечо:

— Васенька, привези! Вася, друг, выручи!

И Карась выручал. И Карась, не считаясь со временем и сволочным характером дороги бог весть какой категории проходимости, — привозил нужные позарез обсадные трубы и коронки, дизельное масло и буровую дробь, рудничные скобы и полетевший две недели назад торцовый подшипник. И буровики спокойно уходили в ночную смену, зная, что на станцию поехал Васька.

— Этот не подведёт, — переговаривались они. — Этот выплывет. Он слово такое знает, петушиное…

А начальник геологоразведочной партии, затюканный неурядицами добряк Иванищев подымал кверху палец и ронял многозначительно: