Та самая девушка, кому были адресованы все эти дифирамбы, сидела на складном деревянном стуле в первом ряду сектора, выделенного для выпускников, и сердце у нее колотилось, как у пойманной птицы. Нет, по поводу речи, которую ей предстояло произнести, Шарлотта не волновалась. Она перечитала ее столько раз, что выучила наизусть — точно так же, как тогда, когда ей пришлось учить роль Беллы в школьном спектакле «Газовый свет». Сегодня ее куда больше беспокоило другое: во-первых, как она выглядит, а во-вторых, как отреагируют на ее выступление одноклассники. Одеты все выпускники были одинаково: темно-зеленая мантия с белым воротником и такого же цвета шапочка с золотистой шелковой кисточкой. Этот псевдоакадемический наряд, традиционный для выпускников Аллегани-Хай, скрывал все, кроме лица и прически. Но и тут было над чем поработать. Девушка, о которой столь лестно отзывался директор школы, провела несколько часов — часов! — приводя себя в порядок. Чего стоили только ее волосы — густые, темно-каштановые, спускавшиеся до середины спины. Шарлотта вымыла их, высушила на солнце, расчесала расческой, потом щеткой, потом распушила, полагая, что при ее внешности шевелюра остается для нее едва ли не единственным оружием. Что же касается лица — Шарлотта не считала себя уродиной и даже полагала, что ее можно назвать симпатичной. Другое дело, что выглядела она, по ее же собственному мнению, слишком юной, слишком наивной, уязвимой и девственной — девственной! Это слово привычно прозвучало в ее голове как нечто унизительное… а ведь одноклассница, сидящая рядом — Реджина Кокс — едва сдерживала возмущенный вздох при каждом упоминании «той самой девушки, которая». Насколько же Реджина презирает ее и ненавидит? Насколько не любят Шарлотту многие другие одноклассники, сидящие сейчас вокруг в точно таких же зеленых мантиях? Господи, ну почему мистер Томс не мог обойтись без этих бесконечных «девушек, которые»? В этот вроде бы звездный для нее миг, когда на нее смотрели чуть ли не все знакомые ей люди, Шарлотта испытывала едва ли не столь же сильное чувство вины, как и триумфа.