– Что вам теперь будет? – спросил Стас. Последние два дня болезнь у него прогрессировала.
– Ничего не будет, – ответил Андрей. – Преступлений мы не совершали, а за то, что машина не на учете, какой-нибудь штраф выпишут. Но и его не получат, потому что мы на социале, и нам выдают тот минимум, без которого нельзя. Жалко, 'Форд' отобрали. Такая тачка была! По автобану двести шел без напряга.
– Больше никаких машин 'в подарок' не берем, – перебил его Сашка. – Как найдем работу – купим какую-нибудь подешевле, но чтобы с ТЮФом. А пока автостопом поездим – дёшево и спокойно.
Андрей возражать не стал, выдержал паузу, а потом оскалившись, почти сквозь зубы, произнес:
– Вчера другу звонил, в Казань. Он там 'Форд Эксплорер' купил. А я тут за немцами шрот собираю.
Два года спустя, воскресным солнечным утром, я предложил жене прокатиться сегодня по ленинским местам.
– Это по каким? – спросила она.
– По тем, где я жил, когда ты ко мне еще не приехала.
– Поехали. Я фотоаппарат возьму, – все-таки, часть нашей истории. И потом, может, там пейзажи красивые будут.
– Конечно, будут, – сказал я. И мы поехали.
Хутор, в котором жили Андрей и Сашка, был одним из главных пунктов нашего путешествия. Знакомая 'Субару' стояла всё на том же месте. Я припарковался рядом и с некоторым волнением вошел в открытую дверь. Два года назад она запиралась.
По коридору бегали неумытые дети неясной национальности. Я нажал кнопку звонка хаусмайстера. До того он видел меня всего один раз, предупредив Андрея, что чужим у них ночевать запрещено, и, конечно, сейчас не узнал. Но Андрея с Сашкой помнил хорошо.
– Они уже больше года здесь не живут, – сказал он мне. – Александр добровольно вернулся в Россию, а у Андрея были неприятности с полицией (по-немецки это звучало 'Он имел много проблем с полицией'), и его депортировали.
Про Стаса Маркдебурга я не спрашивал. Он еще тогда, в период обострения болезни отчуждения, сказал, что уж лучше в Чечне воевать, чем в чужой стране всю жизнь маяться, и попросился назад. Но кто этого не испытал, его не поймет.