Тягостно видеть маету сына из окна горницы старой матери Василия. «…Сучка, — думает старая женщина о невестке. — И угораздило же её на старости лет загулять. Тридцать лет прожили. А ныне? Каково сыну?..».
Василий знает, что мать наблюдает из-за шторы. Знает Василий и мысли матери: они похожие, как у него. Беда общая. Но решать ему… Дочери Оленька и Ксюша сами уже по себе, живут в Красноярске. А жить теперь им совместно с Зинаидой, что покойникам лежать в одной могиле.
— Сыночка, ходи в дом. Хошь и тепло, а ветерок, ой! Весна. Омманчивое тепло-то…
Звала мать с высокого крыльца. Ладный дом построен дедом. Отец любил строить широко и высоко. Крыльцо это он уже поднял. Глянув на мать, Василий обреченно подумал: от старости спасения нет. Разве у него горе? Беда — старость матери… В июне Василию пятьдесят исполняется, а для матери он по-прежнему «сыночка».
— Ну что, мам? Иди в дом, простудишься, отозвался он. — Не замёрз я ещё. Не хочется в комнаты. Погода-то, какая. Воздух…
— Так блины остынут. Ты ж горячие блины любишь, как отец бывало…
Мать знает слабость сына к блинам. Когда Василий приходит, она затевает их, печет, старается угодить. И в семье Василия, когда случалась размолвка с Зинаидой, старшая дочь Ксюша всегда нажимала на мать: «Хватит дуться на отца! Заводи, мамуль, блины».
Зинаида медлила, но «заводила». А дочери, одна другой, пособляя у плиты, уж довершали мир в семье. Правда, особенно ссор не случалось. Ладно жили. Василий работал телемастером в «Рембыттехнике», бригада обслуживала сёла района. Часто отлучался. Зинаида работала в школе в начальных классах. Присмотрел он пустующий дом в деревне, купил, разобрал и вывез в город. Пока строились, жили молодоженами здесь, в отцовском доме. Здесь и Ксюша родилась.
Зинаиду Василий нашел в деревне. Сюда потом и привез в этот высокий, похожий на дворянскую усадьбу пятистенок под четырехскатной шиферной крышей. В этом доме полвека назад родился и он, отсюда уходил на службу, за эти стены вывел и трех сестёр замуж. Всем места хватало. Ныне и в дом идти не можется.