Когда началась война с Гитлером, каждый солдат получал ежедневно на фронте так называемые «наркомовские» сто грамм, учрежденные Наркоматом обороны. Водочники (производители водки) уверены, что водка сыграла не менее значимую роль в победе над фашизмом, чем ракетные установки «Катюша», поднимая дух армии на должную высоту. Но эти сто грамм, как сказал в разговоре со мной московский профессор-нарколог Владимир Нужный, стали несчастьем всего послевоенного поколения. Увеличившаяся зависимость от водки вылилась в 1960-е годы в новый виток пьянства. В Черемушках запахло самогоном: отдельные квартиры в хрущобах способствовали самогоноварению: раньше в коммуналках могли заложить. Разрушение монополии на водку в начале 1990-х годов привело водочную отрасль к хаосу. Подпольные водочники стали «новыми русскими», которые запустили двигатель дикого русского капитализма. Водка вновь показала, кто есть русский Бог, которого так настойчиво искали в XIX веке философы-славянофилы.

Менделеев не только создал эталон русской водки, но и настоял на том, чтобы водку звали водкой. Вплоть до 1906 года слово «водка» как обозначение напитка не значилось в официальных документах, которые в течение веков именовали водку (за исключением аптекарского продукта) «хлебным вином». До сих пор по количеству эвфемизмов водка может соперничать разве что с мужским половым органом. Водка фигурировала под разными прозвищами: от «горячего вина», «монопольки», «горькой» и «беленькой» до советских классических «поллитры», «четвертинки» (она же — «дочка»), а также «банки», «пузыря», «коленчатого вала» и т. д. до бесконечности.

Этимологически «водка» связана, естественно, с «водой», к которой добавлен уменьшительно-пренебрежительный суффикс «к».