В приличном обществе водке соответствует стол, доведенный до совершенства русскими помещиками, которые, в конце концов, перешли на водку. Они создали водочный регламент, который находится в генах русского человека, со всеми своими особенностями («после первой не закусывают»), суевериями, прибаутками («водка — вину тетка»), расписанием (пьяницы отличаются от алкоголиков тем, что пьют, начиная с пяти вечера), рыбными закусками, солеными огурчиками, маринованными грибками, холодцом, квашеной капустой. И — тостами, водочным аналогом соборности, которые закономерны для единовременного потребления напитка и общей темы разговора. Водочный стол гудит, как самолет. Сейчас мы все улетим. Русский человек знает, что, выпивая водку с пельменями, можно достичь если не нирваны, то полного кайфа.

Водка оказалась сильнее православия, самодержавия и коммунизма. Она находится в центре русской истории. Водка взяла под свой контроль волю и совесть значительной части русского населения. Если сосчитать все то время, которое русские посвятили водке, это будет великая зависимость. Если собрать воедино все те водочные порывы русской души, выраженные в поступках, фантазиях, безумных снах, недельных запоях, семейных катастрофах, автомобильных авариях, убийствах и самоубийствах на фоне алкоголизма, несчастных случаях (захлебнуться в собственной блевотине, замерзнуть пьяным, выпасть из окна — любимые занятия населения), в зеленых чертях и белой горячке, инфарктах, инсультах, похмельном стыде и тревоге, то станет понятно, что под покровом истории русского государства существует совсем другое, тайное измерение пьяной истории. Пьяная история нашего народа до сих пор не написана, и смысл водочной теологии еще не разгадан. Я знаю это не понаслышке. Я сам чуть не стал одной из бесчисленных жертв водочной агрессии: однажды на Новый год мой друг запустил мне в голову бутылку из-под водки, и если не убил, то только потому, что слегка промахнулся, ибо был сильно пьян.