Конечно, если ты не идешь мимо них. А как же тут не пройти, самая короткая дорога к морю, а дом Молчуна — последний на улице. В обход — за час не обойдешь, кругом понастроены санатории, пансионаты, везде высоченные ограды. А у ворот сердитые дядьки в фуражках дежурят, чуть что: «Ты куда, мальчик? Ты здесь отдыхаешь? Иди-иди, не хулигань, у нас пляж закрытый!..» А кто хулиганит! Борька с компанией хулиганит, раз к морю не пропускает. Идешь тихонько мимо, почти не дышишь, а они — гнилыми яблоками. Им кричишь:

— Вас же не трогают!

— Как же не трогаешь?! — возмущаются они. — А сам мимо идешь! Кто тебе разрешил?

Женькина тетя Клава, сестра его мамы, не раз Борькиному отцу жаловалась, а он одно твердит:

— Я в ребячьи дела не встреваю! А если вы настаиваете, могу своего оболтуса прямо при вас выдрать. — И грозно добавлял: — До полусмерти!

— Не надо, не надо, — враз пугалась тетя Клава. — Может, я ошиблась.

— То-то, — басил он. — Лучше глядеть надо. А еще ходят... —

И кричал вдогонку: — Очки купите на нос! А потом говорил Борьке:

— За то, что я тебя спас, ты сегодня тележку с фруктами на базар повезешь! — Отец его был очень жадный, целыми днями торчал на базаре. И вообще Борькина семья летом спала на раскладушках во дворе — весь дом сдавали отдыхающим «дикарям», от пола до крыши, вместе с чердаком. И летнюю кухню, и сарай, и навес дровяной. Собачью конуру, наверное, тоже бы сдали, да только ее у них не было.

Тетя Клава называла Бориса «переростком».

— Ума у него меньше, — объясняла она Женьке, — чем росту.

— Значит, он недоросток, — спорил с ней Женька. — У него ум не вырос.

Попробовал бы он это самому Борису сказать!

Знал бы Женькин отец, капитан, что такое случится, ни за что не ушел бы в дальнее плавание. А может, и ушел, но, уходя, сказал бы:

— Сын моряка должен твердо на ногах стоять, а не хныкать.