Караульным милиционером может оказаться приятель приятеля, племянник жены брата да мало ли кто еще! Поэтому бывалые люди пользуются этим, особенно стараются "полосатики", идущие на "особняк" (об этом позже); когда открывается "кормушка" в камере КПЗ, такой хитроумный зек уже сидит на корточках возле нее и тут же начинает "убалтывать" мента:

"Послушай, командир, что-то мне лицо твое знакомо? Ты не с улицы Тимирязева?"

"Да, с Тимирязева", - отвечает "командир".

"Точно! якобы радуется зек. - Ты Вани Бякина племяш!"

"Нет, я Тони Шерлушовой сын".

"Ты? Тонькин сын? Ништяк, командир! Мы с ней в девятом классе за од

ной партой сидели..."

Ну и так далее.

Дальше следует или попадание или промах. При промахе милиционер начинает понимать, что его "в наглую" колпашат; он начинает грубить и в ответ получает полновесный "отлай", в котором все известные нецензурные выражения кажутся дамским набором из лексики придворного этикета. Причем говорится все это тем же тихим голосом и завершается довольно успокоительно: "Извини, командир, погорячился, нервы никуда, сам знаешь... Не бери в голову..."

Цель такого "убалтывания" ясна при "попадании": Тонькин сын неохотно, но все же соглашается сделать какое-нибудь доброе дело для "одноклассника" матери: позвонить, передать, принести... Впрочем, и без "убалтывания" настоящих знакомцев хватает... Конечно же, по делу ничего передавать нельзя: органы не дремлют. Для караульного же передача записки (малявы) по делу означает голимую статью и минимум позорное увольнение из рядов доблестной милиции.

Давление

Именно в КПЗ легко оказывается психологическое давление на подследственного-первоходку. К примеру, в камеру заглядывает милиционер и говорит первоходочнику:

"Слышь, эй, ты! Сидоров! Там двое приехали с управы сейчас будут "колоть" тебя! Ты семнадцатого февраля где был?"

"В пивбаре, на Цветочной, пиво пил..."

"Ну, вот! А там в восемь вечера гражданина какого-то "замочили".