Можешь считать меня бессердечным, Кролик, но не забывай, что я был почти в столь же безвыходном положении, в какое потом попал и ты, и что я рассчитывал на У. Ф. так же, как ты рассчитывал на А. Дж. Раффлса. Я подумал о парне с бородой, о лошади без наездника, с окровавленным седлом и о том, что меня специально постарались сбить с верного пути. Потом я подумал об отсутствовавшем заведующем и о налетчиках, которые, по рассказам, вовсю орудовали в здешних местах. Я отнюдь не притворяюсь и не делаю вид, будто мне было хоть чуть-чуть жаль человека, которого я никогда прежде не видел. Жалость такого рода — обычное, заурядное лицемерие. И потом — кто пожалеет меня?

Мое положение оказалось самым безвыходным. Что, черт побери, мне надо было тогда делать? Я сомневаюсь, что сумел передать тебе, насколько важно для меня было вернуться в Мельбурн с деньгами. Это было, собственно говоря, не столько реальной физической потребностью, сколько моей абсолютно внутренней убежденностью, что так надо.

«Деньги я все равно достану, но каким образом? Каким же образом? Смогу ли я уговорить этого незнакомца, сообщив ему всю правду? Нет, если я поступлю так, то мы оба целую ночь будем рыскать по окрестностям. Зачем тогда я должен ему об этом говорить? Предположим, что я раскроюсь, укажу ему на его ошибку… это мне что-нибудь принесет?..» Кролик, даю честное слово, что я отправился ужинать без всякого определенного плана в голове, без какой-либо преднамеренной готовности лгать. Разумеется, я мог бы поступить как порядочный человек и, не теряя времени, сразу все объяснить. Но, с другой стороны, спешить было некуда. Письма я не вскрыл и в любой момент мог сделать вид, что не обратил внимания на инициалы. Тем временем что-нибудь могло бы и подвернуться. Я имел возможность немного подождать и осмотреться. Я, конечно, уже поддался соблазну, но искушение было еще весьма неопределенным.

«Боюсь, что плохие новости?» — спросил меня служащий, когда я наконец уселся за стол.