В этот момент, абсолютно не слушая Артуро, я вдруг с удивлением почувствовал, что в моем сознании образ умершего брата соединился с образом той девушки на велосипеде. Я не хотел больше думать ни о детстве, ни о пассивной доброте Хулиана; перед моими глазами застыла лишь его жалкая улыбка, его виноватые жесты в час нашей последней встречи. Если бы можно было определить то, что произошло между нами, то, чему я позволил произойти, когда Хулиан, вымокший до нитки, пришел, чтобы по-своему, на свой лад попрощаться со мной!

Я ничего не знал о той девушке с велосипедом. И совершенно внезапно, пока Артуро рассуждал об Эвер Пердомо, о недостаточном использовании правительством возможностей туризма и прочем, я вдруг ощутил, как к горлу подступила волна забытого, неоправданного и почти всегда иллюзорного чувства – благоговения. Я отчетливо понял, что люблю эту девушку и хочу защитить ее. Хотя и не знал от кого и зачем. И все же я страстно желал оградить ее от любой опасности, даже от нее самой. Я почувствовал в ней тогда какую-то неуверенность и в то же время вызов; я видел ее обращенное к солнцу лицо – гордое, замкнутое лицо несчастья. Подобные переживания могут длиться достаточно долго, за них всегда приходится платить – иногда очень скоро и слишком дорого. Мой брат уже заплатил за чрезмерное свое простодушие. Что касается этой девушки, которую я, быть может, никогда больше не увижу, тут придется платить иные долги. Но оба они, совсем непохожими путями, двигались в одном направлении – к смерти, к познанию конечного опыта. Хулиан – по ту сторону бытия, она же, девушка с велосипедом, стремилась к этому всем существом и как можно быстрее.

– Однако, – проговорил меж тем Артуро, – сколько человеку ни доказывай, что все результаты в скачках предопределены, он все пытается играть по-своему. Смотри-ка, мне в дорогу, а тут вроде и дождь собирается.

– Да, действительно, – ответил я машинально, и мы прошли в зал ресторана.

Ее я увидел сразу.